Леонид Волков: Конституционный процесс как легитимация российской демократии

Взгляд из будущего[1].

Политическая система «приходит в движение», - заявил не так давно президент Рaоссии. Вопрос, однако, в том, действительно ли «движение» осуществляется и осуществится ли оно в соответствии с императивами двадцать первого века. Другой вопрос, который встает тут же, в какой мере эти императивы сопрягутся с преемственностью прошлого, особенно прошлого, которое я бы назвал незавершенным прошлым.

ЛЕГИТИМНОСТЬ КАК «НАЦИОНАЛЬНАЯ ИДЕЯ»

Прошло 20 лет с тех пор, как из СССР выделилась в суверенное государство бывшая основная республика – РСФСР, Россия, Российская Федерация, которая получила бесспорное международное признание. И тут оказалось, что ее собственное население, народ отнюдь не однозначно ИДЕНТИФИЦИРУЕТ себя с этим государством. Налицо отчуждение, о котором свидетельствуют настойчивые и нередко агрессивные, остро конфликтные поиски «национальной» идеи новой России, ее институционального формата, ее экономической парадигмы.

Оглянемся немного назад. Легитимность, оправданность существования СССР, с точки зрения собственного народа и других государств опиралась с одной стороны на сам факт утверждения советской власти в результате ее победы в массовой революции и тяжелейшей гражданской войне. (Само по себе это не новость в истории, если вспомнить, например, американскую или французскую революции). А с другой – на определенную нравственную программу, выраженную в идее построения социализма. То есть на идеологию, которая понималась даже суровыми критиками как один из вариантов устройства и развития общества, пусть и «утопический». Не стоит забывать, сколь популярными были социалистические идеи во всей Европе, и даже в США в конце девятнадцатого - начале двадцатого века. И какой огромный интерес проявляла к ним элита самых разных стран, пытаясь непосредственным образом влиять в этом духе на политику. Не стоит укорачивать историческую память.

Все это скрепляло и легитимировало советскую общественную систему, пока победа в гражданской войне не ушла в далекое и не очень поминаемое прошлое, уступив место совсем другой победе - сугубо военной, «державной». Параллельно - социалистическая («коммунистическая») идея, превратилась в формальную партийную догму о государстве «развитого социализма», перестав волновать большинство народа, да и мир, включая его «левую» часть. Естественно при этом пошатнулись основы национальной и государственной легитимации формально все еще «советской» державы, созданные на протяжении 1917-1924 годов. Сталинский режим, де факто подменил их «легитимацией» СССР как военного победителя с добавлением формального международного признания соответствующих территориальных изменений.

Разумеется, международно-правовая сторона этого процесса не может быть оспорена. Однако, «легитимность» результатов оказалась сомнительной. И это показало послевоенное будущее, связанное с рядом отнюдь не бескровных попыток национальных сообществ освободиться от связавших их формально-правовых, но слабо легитимированных оков. ГДР 1953, Венгрия 1956, Чехословакия 1968, Польша - 80-х. И далее страны Балтии, а в последующем почти все союзные республики самого СССР, как «метрополии» в его разросшейся империи «Третьего Рима».

И вот Рим рухнул. Народ, кто с болью, кто без особой боли пережил рассасывание советской империи. Но огромная масса людей не пережила эмоционально, не пропустила через глубины своего сознания процесс создания нового государства – России. Оно осуществилось как бы помимо него, абстрактно, сверху. Пусть и путем принятия деклараций и конституции. Берусь высказать эту мысль, будучи активным участником и соавтором как этих деклараций, так и этой конституции, равно как и всего процесса становления новой России. Однако, в поисках «национальной» идеи в ее различных вариациях именно общенациональное, не очень-то заметно. «Национальная идея» чаще выглядит как сословно-групповая, политически конъюнктурная. Нередко, как родоплеменная, таща Россию в глубокую архаику племенного этноцентризма. И хотя речи о «национальной идее» легко подхватывает разнокалиберное мещанство, однако остается впечатление, что не «национальную идею», на самом деле, ищут, а принцип оправдания государства, его историческую и нравственную легитимацию.

 КОРНИ ЛЕГИТИМНОСТИ

Приведу теперь одну цитату из собственной статьи 2008 года. «Как участник и Конституционной комиссии и Конституционного совещания, не могу не вернуться к вопросу о легитимности конституции 1993 года…. Кто автор или авторы этой Конституции? Народ на референдуме? Съезд народных депутатов России? Верховный Совет? Конституционная комиссия? Президент (Ельцин – Л.В) со своими советниками? Конституционное совещание? И легитимна ли сама Конституция — эклектический продукт коллективного творчества, если неясна легитимность ее авторства? Однако, оспаривание легитимности Конституции равнозначно оспариванию легитимности России как государства. Но была ли легитимна советская Конституция, была ли легитимна советская власть? Легитимна ли февральская власть? Легитимна ли Французская республика? И легитимна ли власть княжеской Москвы над империей? Легитимны ли русские цари - цареубийцы?» [2].

Вопрос о «легитимности» власти, о природе и основаниях легитимности – вопрос одновременно исторический, юридический и нравственный. Грани здесь тонкие [3]. Смена типа власти, сменарежима в государстве, изменение его конституции, границ и т.п. неизбежно порождает вопрос о легитимности названных изменений даже тогда, когда сама новая власть получает международное признание. Связь между правопреемством, международным признанием и легитимностью государства и власти в государстве довольно сложна. Особенно когда речь идет о содержании перемены. Скажем, о переходе от абсолютизме к демократии, или наоборот от демократии к авторитаризму, тоталитаризму. В известном смысле легитимность должна рассматриваться как одна из основ правопреемства. Само по себе международное признание того или иного нового или «обновленного» государства, на мой взгляд, не тождественно признанию его легитимности. Оно, безусловно, имеет правовое значение, однако, лишь в ограниченных рамках отношений данного государства с другими конкретными признавшими его государствами. Основанием такого ограниченного международного признания государства, как правило, служит не столько историческая, - нравственная и юридическая, - обоснованность преемственности власти, границ, традиций государства, сколько политические соображения и политическая конъюнктура. Примеров более чем достаточно.

Скажем, в немецкой теории со времен Веймарской Германии торжествует понимание легитимности как чисто фактической («социологической) реальности власти. «Классик» теории легитимности, Карл Шмитт в свое время использовал это понятие именно для теоретического обоснования правомерности фактического прекращения существования конституционной демократии. «Конституция, - писал Шмиттт, - для которой (даже при угрозе ликвидации самой законности), вместо обращения к сущностному порядку, важнее создавать борющимся классам, течениям и целям иллюзию, будто они могут за ее счет законно достигать своих партийных целей и законно уничтожать своих противников, есть сегодня не что иное, как сомнительная формула компромисса, практически ведущая к разрушению как собственно законности, так и собственно легитимности. В критический момент, когда конституции потребуется защитить себя, она неизбежно откажет»[4]. «Легитимность» власти, по Шмитту, основывается на принципах и ценностях, имеющих высший ранг по отношению к позитивному конституционному праву. Таких, например, как право на само существование государства (LebensrechtdesStaates) . Отсюда – легитимность диктатуры, которая опирается не на позитивное право, а «на экзистенциальные основы конституции, иначе говоря - на свое собственное основополагающее решение относительно обеспечения способа и формы политического существования»[5].

Фокус, однако, в том, что «ценностная» легитимация субъективна. Это либо «оценочная» позиция некоей «компетентной», возможно «харизматической» личности. Либо оценка, разделяемая некоей социальной группой, сословием, «классом», партией. При этом она может быть сугубо конъюнктурной.

Исторически, например, мотивом « ценностной» легитимации диктатуры у немецких критиков Веймарской демократии (Шмитт и др.) и у идеологов итальянского фашизма (Д. Джентиле)[6] выступал откровенный страх перед «хаосом», переходивший в панический призыв к диктаторскому установлению «стабильности», «порядка». Но как раз диктатура (как бы она ни называлась – национал-социализм, фашизм или народная демократия), в конечном счете, оказывалась источником экзистенциального краха, как государства, так и общества.[7].

На этом фоне сведение легитимности власти к голому «социологическому» факту представляется не более чем логической тавтологией: легитимно потому что легитимно. Мы же попробуем исходить из противоположной и более традиционной концепции легитимности, которая должна опираться не на голый «социологический» факт захвата власти, а на континуитет нормативных параметров перехода власти в той или иной стране с учетом их исторической и нравственной обоснованности.

ЛЕГИТИМНОСТЬ – РЕТРОСПЕКТИВА И ПЕРСПЕКТИВА

Попытаемся, хотя бы очень эскизно, проследить линию легитимности российского государства.[8], Вот так она выглядит.

· От посягнувших на сословные устои государства реформ Александра Второго к Манифестам и указам Николая Второго об учреждении сословной демократии в образе Государственной Думы.

· От «Февральской революции» и вытекающего из нее Манифеста об отречении царя Николая Второго – к передаче власти Временному Комитету избранной населением Государственной Думы и формированию Временного правительства. [9]

· От Комитета Государственной Думы к демократическим выборам и конституированию всенародно избранного Учредительного собрания[10].

Так выглядит блистательная цепочка легитимной передачи власти от самодержавной сословной монархии к конституционному народовластию до 1918 года.

В этом пункте истории страны происходит обрыв, ЦЕЗУРА - разгон законно избранного народом всей России Учредительного собрания 1918 года, осуществленный местной (столичной) группой заговорщиков. Установленная в результате власть получает, правда, международное признание. Но легитимность ее теперь может опираться лишь на такое основание как классовая революция или победа определенной партии в гражданской войне. Ибо, как отмечено выше, и это основание легитимности, было в дальнейшем разрушено криминальным захватом власти Сталиным и последующими «реформами» сталинизма, извратившими и практически ликвидировавшими установившуюся непосредственно после гражданской войны систему власти советов.

Как же обстоит дело теперь? Преамбула Конституции 1993 года, значение которой не следует недооценивать, исходит из того, что конституция возрождает суверенную государственность России. Преамбула как бы связывает историческую преемственность нового государства, и, косвенно, его легитимность с отсылкой к наследию предков, к исторически сложившемуся государственному единству. Формула Преамбулы: «чтя память предков, передавших нам любовь и уважение к Отечеству» как бы подчеркивает нравственную сторону легитимации обновленного государства, хотя и представляется несколько загадочной. Не очень ясно, о каких предках «многонационального народа России» идет речь, учитывая довольно сложную историю страны.

На этот вопрос и предстоит ответить. Кто они – князья-завоеватели времен глубокого русского средневековья? Татаро-монгольские ханы? Императоры германо-саксонских королевских фамилий, цари – реформаторы, революционеры? Или сам народ, сознательно, целеустремленно, легитимно и законно избравший в 1918 году великое народное собрание для решения вопроса о том, какой будет в современной истории Россия. Если уж говорить всерьез о «модернизации», как объективированном историческом процессе – а только так о ней и можно говорить всерьез – то именно Учредительное собрание 1918 года было первым крупным и притом всеобщим актом легитимной модернизации России. Так куда должна сегодня смотреть Россия? В «легитимность» своего бурного средневековья? В легитимность «немчинской» военно-державной модернизации 18-19 го веков? Или вернуться к пункту обрыва легитимности в 1918 году и вновь отдать решение в руки самого ее народа? Иначе говоря, взять курс на созыв Конституционного Собрания с исторической функцией -заполнить историческую цезуру, созданную нелегитимным роспуском Учредительного собрания 1918 года. И заполнить ее не актом сверху, а на основе глубоко всенародного обсуждения, всенародных демократических выборов всенародно утвердить легитимное, современное российское государство. Но для этого требуется продолжение и дальнейшее развитие конституционного процесса.

ЛЕГИТИМНОСТЬ ЧЕРЕЗ КОНСТИТУЦИОННЫЙ ПРОЦЕСС

Трудно отрицать, что закрепленные в Конституции РФ 1993 года основы русской демократии — продукт во многом конъюнктурного политического компромисса, что, понятно, делает ее уязвимой. Сразу же оговорюсь, что само по себе это не повод для широко распространенного в России конституционного нигилизма[11]. Однако, принципиальное неприятие конституционного нигилизма означает ли тотальный отказ от продолжения конституционного процесса? Напротив, практическое продолжение конституционного процесса представляется оправданным в тесной связи с развитием теории и постепенным, последовательным вовлечением в него все более широкого участия народа. Но как раз этот тезис постоянно встречает возражение большинства коллег - политологов и конституционалистов на том основании, что обновленная или новая конституция вероятнее всего окажется «хуже» действующей. Вместе с тем, сторонники этого взгляда обычно с той же единодушной настойчивостью утверждают, что Конституция 1993 года практически не действует. Странная логика. Казалось бы, если конституция не действует, то надо искать причины бездействия и попытаться устранить их.

Между тем, достаточно очевидно, что причина относительного «бездействия» Конституции заключена в том, что она не закрепилась в сознании основной массы населения, не прошла социокультурного испытания. Уже в силу только этого конституционный процесс имеет смысл продолжать, добиваясь его проникновения вглубь народной культуры, не страшась известного приспособления и соединения с ней. Даже если в итоге конституция с чьей-то точки зрения окажется «хуже», т.е. дальше от некоего абстрактного идеала, это не будет означать регресса конституционализма. Напротив, ибо юристы знают, что даже иррациональное поведение, как и казалось бы иррациональные обычаи и понятия, поддаются рациональному контролю и разумному регулированию лучше всего тогда, когда они охвачены системой права. То есть лучше разумно и обоснованно включать «не идеальное», в правовую систему, чем оставлять действие такового за пределами оной. Иначе говоря, «плохая», но действующая конституция, лучше «хорошей», но не действующей. К бытующим в народе «понятиям», обычаям, традициям, представлениям о справедливом нельзя относиться с пренебрежением. В определенной мере они должны составлять корпус «обычного права», с которым надлежит считаться власти, как конституционной, так и судебной[12]. И это еще один мотив для созыва учредительного Конституционного Собрания на основе конституционного процесса. Но как это связано с требованиями современности? Здесь возникает еще один новый для нашего правового мышления поворот.

БЮРОКРАТИЗАЦИЯ ПРЕДСТАВИТЕЛЬНОЙ СИСТЕМЫ. ДЕМОКРАТИЯ И «PARTEIDEMOKRATIE»[13] .

Мы живем в ХХ1-ом веке, в условиях постоянного и быстрого роста крупных технологических и социальных перемен, явно выдвигающих новые требования, как к самой государственной власти, так и к ее конституционным параметрам. Не оправдана ли в этой связи ревизия «классического» конституционализма? Имеется в виду такая «классика», как разделение властей, непосредственная демократия, парламентаризм, многопартийность.

Академическая мысль западных стран стала двигаться в направлении такой ревизии уже с середины прошлого века. Карл Поппер и Ральф Дарендорф[14], стали говорить о демократии, как, прежде всего, открытом обществе. То есть,как бы парадоксально это на первый взгляд ни звучало, об обществе, которое, открыто для самого себя, открыто для самого народа. Фундаментальным свойством такого общества был признан плюрализм. То есть публичное соревнование политических стратегий, предлагаемых лицами или группами государству перед лицом народа, за которым остается решение в процессе периодических выборов. Роберт Даль предпочел называть такое общество «полиархией», т.е. системой «многовластия», где демократизм достигается не просто всеобщим голосованием, отождествляемым с «народовластием», а непростым взаимопереплетением и диалектическим, в том числе конфликтным, взаимодействием различных институций, претендующих на осуществление государственной политики[15]. Конфликты в обществе при этом понимаются как явление нормальное и продуктивное, коль скоро существуют методы их рационализации и ненасильственного разрешения. В качестве носителей политического плюрализма на первый план выдвигаются политические партии

Но далее, крупные представители политической теории - Драккер, Амитаи Этциони, Роберт Даль, Джованни Сартори и др обратили внимание на бюрократизацию многопартийного парламентаризма и самих партий в ущерб демократии, как системе правления народа, через народ, и для народа[16].

Справедливости ради отметим, что не без оснований, критиковал в свое время «веймарскую» многопартийную демократию и Карл Шмитт. Он довольно метко называл ее «партодемократией» - «Parteidemokratie“, - демократией для партийной бюрократии, а не для народа. Вывод Шмитта был, однако, не в пользу расширения представительного характера многопартийности, а в пользу сведения представительства народа к «представительной» функции «вождя».[17] Чем это кончилось, хорошо известно. Историческая величина – государство, было низведено до мелкой личности «вождя», и как таковое, погибло[18].

Возвращаясь к нашему времени, действительно трудно отделаться от впечатления, что парламентарии из непосредственно самостоятельных представителей народа, связанных «обратной связью» с избирателями, превращаются в «солдат» партийных фракций, едва ли не в марионеток партийного руководства, а то и в марионеток исполнительной власти. Происходит это отчасти в результате существующих во многих странах «пропорциональных» выборов по партийным спискам. Впрочем, и там, где доминируют «мажоритарные» системы выборов, партийно-фракционная дисциплина отнюдь не исключена, и достигается, например, с помощью так называемых «кнутов». В результате парламентарии из близких избирателям представителей населения превращаются в некое подобие профессионалов-политиков. Соответственно, парламентский процесс – в профессионально-техническую законодательную деятельность, работу политических клерков. В некоторых, особенно «транзитных», странах таких «клерков» и третируют как едва ли не наемных работников, осуществляющих законодательный труд «за зарплату» в порядке «трудовой дисциплины». На мой взгляд это полное извращение ответственной политической функции народных представителей.

Соответственно, народные представители «отрываются» от народа. Текущие интересы, текущие изменения в жизни избирателей не учитываются. От многопартийности, как и от демократии, при этом в лучшем случае остается лишь функция косвенного, через партийные предпочтения, влияния населения на общий стратегический выбор политики государства на длительный период легислатуры. Да и то не очень стабильного влияния. В Германии сегодня, например, правящая правительственная коалиция по данным опросов поддерживается едва третью населения. А ее наиболее радикальное крыло – опустилось едва ли не ниже проходного барьера в парламент. Что уж говорить о «полу-однопартийных» системах.

Между тем, смысл и назначение представительной демократии не абстракция «народовластия», а реальное современное поддержание гибкой и эффективной обратной связи между управлением (правительством) и многогранным, многослойным, полиментальным населением. Такая обратная связь обеспечивает относительную прозрачность политической системы и ее динамичную стабильность (гомеостазис). А это в свою очередь залог благосостояния и гуманности в государстве. Но если бюрократизация парламентаризма не обеспечивает такую обратную связь, то может быть есть резоны что-то изменить?

КОНСТИТУЦИОННЫЙ ПРОЦЕСС. ПРЕДСТАВИТЕЛЬСТВО НАРОДА ПЛЮС ПОЛИТИЧЕСКИЙ ПРОФЕССИОНАЛИЗМ.

Одна из главных проблем оптимизации демократии заключается, на взгляд автора, в том, как достичь оптимального сочетания непосредственности представительства населения с личной компетентностью, профессионализмом законодательного корпуса в целом.[19]. И здесь возникает идея построить законодательно-представительный корпус несколько иначе, чем это стало привычным.

Иначе говоря, чтобы народные избранники повсеместно не превращались в политиков-профессионалов, а законодательная и представительная функция парламента в технократический и бюрократический процесс, весь законодательный корпус предлагается разделить на палаты с такими способами формирования, которые позволят отделить непосредственных представителей народа от законодателей-профессионалов. Одна палата - подобно присяжным в судах в этом случае составится из непосредственных представителей населения, так называемых «простых людей». Они избираются исключительно на персональной основе по одномандатным избирательным округам. При этом предполагается, что депутаты, как и присяжные в судах, в своей законодательной и прочей деятельности должны быть как юридически, так и в идеале фактически связаны лишь своим личным опытом, совестью и ответственностью перед избирателями. Это очень важная, принципиальная новелла с точки зрения современного парламентаризма. Таким образом, попутно ставится важный барьер и на пути соблазнов коррупции.

Другая палата, согласно нашей концепции, напротив, должна состоять из законодателей- профессионалов. Имеются в виду не столько специалисты в области юридической техники, сколько лица с солидным политическим и гражданским опытом, а также профессиональной подготовкой в различных областях деятельности и соответствующим образованием. Отбор данной категории законодателей, как подсказывает логика и опыт, в современных условиях целесообразней всего осуществлять на конкурсной профессиональной основе из числа квалифицированных специалистов, рекомендованных к конкурсу общественными организациями или самостоятельно выдвигающими свою кандидатуру. Критерии отбора устанавливаются в законодательном порядке. Предположительно должны учитываться дипломы, ученые степени, опыт работы и общественной деятельности, авторитетные премии и т.п. Конкурс проводится публично и открыто специальной конкурсной комиссией, статус и состав которой определяется конституцией и законом. В состав такой комиссии по закону должны входить лица, отвечающие тем же основным квалификационным требованиям, что и сами кандидаты – принцип отбора равными равных. Здесь уместна некоторая аналогия с английскими депутатами палаты лордов. Современная палата лордов Великобритании формируется, в основном, не из родовых или поместных «лордов», а из «лордов» по пожалованию за крупные заслуги.

Наконец, в порядке концептуального завершения идеи есть смысл подумать об образовании третьей палаты – законодательного «совета мудрейших». В данную палату, если не чураться аналогий, могли бы войти «аятоллы» - крупнейшие авторитеты в области науки, философии, этики, юриспруденции, истории, военного дела, религии и т.п. – заслужившие общественное, в том числе, желательно, международное, признание также в качестве моральных авторитетов. Формируется данная категория на основе всенародного рейтингового опроса, осуществляемого специальной государственной комиссией, состоящей из профессиональных социологов, на основе критериев, предусмотренных законом.

Совместная деятельность названных палат при соблюдении системы взаимоконтроля и координации (сдержек и противовесов) призвана существенно, чтобы не сказать – радикально, повысить как гибкость системы правления, так и ее общую и специальную компетентность, обеспечить как «народность» демократии, так и ее профессионализм, При этом возникает серьезный шанс поднять на несравненно более высокий уровень этическую составляющую политики, да и политическую культуру общества. ТРЕХПАЛАТНЫЙ ПАРЛАМЕНТ

[20]-

ДЕБЮРОКРАТИЗАЦИЯ И РОЛЬ ПОЛИТИЧЕСКИХ ПАРТИЙ.

Казалось бы, простейшим способом устранить бюрократическое перерождение народного представительства, возникающее через пропорциональные выборы и партийную дисциплину, должно было бы стать отстранение от выборов самого множества политических партий. Именно по такому пути готов был идти в свое время Карл Шмитт в теории, и фактически пошли Гитлер в Германии и Сталин в России. Это, однако, слишком «простой» и неадекватный способ решения проблемы. Не говоря уже о том, что он вряд ли реалистичен в обозримом будущем. Попробуем кратко рассмотреть функции партий.

Исторически появление политических партий было связано с потребностью влияния на политику власти – влияния с точки зрения определенных интересов и представлений о том, как она должна осуществляться. В абсолютистских режимах «партии» обычно не носили устойчивого, формализованного характера, и скорее напоминали «группы интересов», политические лобби, «клаки» вокруг той или иной амбициозной личности. Кстати, примерно так же, воспринимались «партии» возникающим в ходе реформ русским бизнесом – как простейшие группы лоббирования конкретных интересов. Такие «партии» бизнес готов был финансировать.

По мере становления демократии «массового общества», основанной на выборах власти населением, главным назначением партий становится именно достижение победы на выборах. Сами партии при этом превращаются в представительниц определенных крупных экономических и социокультурных групп населения, с интересами и представлениями которых связана их выборная стратегия, равно как и стратегия правительства после победы на выборах[21]. Хотя тактика партий и партийных правительств периодически меняется, но на протяжении своей истории они обрастают традициями и более или менее устойчивым электоратом. Степень формализация партий в демократических странах различна, но в основном они остаются «избирательными объединениями» граждан. Функцию обратной связи государственной политики с населением такие объединения выполняют исключительно через участие в выборах и в избранных органах власти. Никакой параллельной финансово - хозяйственной, культурной, благотворительной, социальной и т.п. деятельности партии не осуществляют. Более того, это обычно прямо запрещено законом. На практике, разумеется, партийные деятели о пытаются обойти ограничения, что нередко приводит к скандалам и штрафам. Ибо попытки такой деятельности рассматриваются как «подкуп» избирателей и нарушение чистоты выборов.

Иначе обстоит дело в странах с недемократическими режимами, где власть, руководство страны, правительство народом не избирались и никаких политических альтернатив народу на выбор не предлагалось. Все решала сама власть. Там партиям отводится совершенно иная роль – так называемых «рычагов» или «приводных ремней» от власти к массам. Так, например, совершенно открыто формулировал роль партий и общественных организаций Сталин. При этом не играло роли, шла ли речь об «однопартийной» или «многопартийной» системе. В послевоенных «народных демократиях», например, в ГДР, было несколько партий, но в совокупности они выполняли ту же самую роль «приводных ремней», организационно распределяя ее между разными слоями населения. То есть речь шла не об использовании партий как инструмента предпочтения политической стратегии государства со стороны населения, а о мобилизации населения, его отдельных групп и слоев на поддержание стратегии, выбранной самой диктатурой.

Партии, таким образом, из инструментов влияния гражданского общества на государство превращались в свою противоположность – в инструменты управления. То есть такие партии становились как бы разновидностью государственных органов и фактически выполняли государственные или квази-государственные функции. Начиная с принятия основополагающих государственных решений на разных уровнях, и кончая конкретной административной деятельностью – распоряжением ресурсами, фондами, назначениями, увольнениями, строительством, культурой, образованием и т.п. – вплоть до непосредственного распределения материальных ценностей, льгот, а также наказаний.

Что касается режимов переходного типа, - так называемые «транзиты», - там, похоже, происходит переплетение функций обоего рода. Доминирует партия – «приводной ремень». Однако, посредством признания частичного партийного плюрализма осуществляется регулярный зондаж настроений населения с помощью жестко регламентированных многопартийных выборов. Тем самым открывается, пусть во многом иллюзорно, отдушина для более свободного выражения мнений и осторожного «выпуска пара», накопленного недовольными и, соответственно, некоторой корректировки государственной политики. Открывается «форточка свободы».

С учетом сказанного мы можем теперь вернуться к обсуждению темы дебюрократизации представительной системы с точки зрения участия в этом процессе политических партий. Если исходить из того, что функция партий – артикулирование альтернативных интересов голосующего населения, то сохранение партий в плюралистической демократии представляется необходимым во имя обеспечения возможности демократического выбора между различными вариантами политической стратегии государства. В свою очередь это означает неизбежность допуска партий к выборам, соответственно к выдвижению кандидатов. Но какими способами? Т.е. как при этом избежать формирования жесткой фракционной дисциплины.

Избрание депутатов первой палаты на персональной основе, а не по партийным спискам само по себе ставит барьер формированию жесткой зависимости депутатов от фракций. Возможно, этого и достаточно. Вторая палата трехпалатного парламента вообще избирается не населением, а формируется по конкурсному принципу. Должно ли это лишать партии права выдвигать кандидатов в члены палаты? Ущемление прав партий по сравнению с другими общественными организациями вряд ли выглядит убедительным. Однако ясно, что конкурсный отбор по профессиональным критериям не может руководствоваться критерием партийной принадлежности. Третья палата также не исключает партии из числа общественных организаций выдвигающих кандидатов. Но при всенародном рейтинговом голосовании партийная принадлежность не учитывается.

Всем палатам принадлежат контрольные функции и законодательная инициатива. Законы принимаются прохождением через все три палаты. Степень участия в формировании исполнительной власти определится конкретным конституционным проектом по ходу конституционного процесса и созыва Конституционного собрания.

Предложенные выше соображения высказаны на основе определенного политического и конституционного опыта, и не означают какого-то законченного конституционного проекта. для обсуждения. Хотелось бы надеяться, однако, что именно как результат опыта и профессиональных размышлений они могут послужить полезным предметом для актуальной дискуссии.



[1] В не лишенном футурологического оттенка эссе затрагиваются вопросы конституции, как фактора легитимации российской демократии, а также вопросы ревизии классического конституционализма с учетом требований двадцать первого века и накопленного исторического опыта. Леонид Волков - член Конституционной комиссии РФ/Конституционного Совещания, к.ю.н. народный депутат РФ (1990-1993)

[2] Добавлю, что тему преемственности новой России в качестве демократического, свободного, конституционного государства автор данного эссе поднял достаточно давно. Скажем, еще 22 августа 1991 г., выступая в русском парламенте с призывом поднять над его зданием трехцветный флаг, я подчеркнул связь этого символа с триколором русской демократической революции февраля 1917 года. См. Из истории создания Конституции Российской Федерации. Конституционная комиссия:стенограммы, материалы, документы (1990–1993), — М. 2008.

[3] Для сравнения приведу несколько ссылок на немецкую теорию, где тема «легитимности» власти на протяжении истории не раз занимала важное место.

«Понятие легитимности представляется многослойным и не очень ясным, - пишет современный немецкий автор.- В литературе предлагается различать между эмпирическим и нормативным пониманием легитимности. Эмпирический подход означает фактическое принятие общественных порядков (правил и структур). При нормативном же подходе речь идет о приемлемости, т.е. о том, при каких условиях имеются убедительные основания признать принимаемые общественные порядки (правила и структуры) как оправданные. С точки зрения установления правил это означает, что … свод правил лишь в том случае легитимен, когда процесс установления правил соответствует определенным нормативным требованиям». (См. K. Dingwerth. Die Legitimität globaler Politiknetzwerke. Erscheint in: Unternehmen in der Weltpolitik: Politiknetzwerke, Unternehmensregeln und die Zukunft des Multilateralismus, hg. v. Tanja Brühl, Heid Feldt, Brigitte Hamm, Hartwig Hummel und Jens Martens. Bonn: Dietz Verlag, 2004). .

А вот определении легитимности, данное немецким изданием свободной энциклопедией «Википедия». «Легитимность – убедительность признания, правомерность того или иного государства, системы власти, актов управления с точки зрения неких фундаментальных основ и ценностных представлений, в отличие от формального соответствия закону (законность). В государственном праве – легитимным считается правительство, соответствующее конституции, легитимным правителем, тот к кому власть переходит в порядке наследования, в обоих случаях, таким образом, речь идет о законном оправдании правления в противоположность узурпации власти через государственный переворот или нарушение конституции»

[4] Carl Schmitt- Legalität und Legitimität. 1932 г.- Курсив мой – Л.В.

[5] Правда, диктатура, по Шмитту «веймарского периода», должна носить лишь временный (комиссарский) характер, нацеленный на восстановление конституции, после чего она становится ненужной. И любопытно, что в самом начале своего властвования Гитлер клятвенно обещал отказаться от своей власти, как только будут решены ее неотложные задачи.

[6] Cм. Л. Волков. Долгий век кулачного человека. Дружба народов. 2008. No. 10. С.с.13-.174

[7] Кое в чем Карл Шмитт, увы, оказался мрачным пророком. Перед лицом гитлеровского переворота, который он поддерживал и пропагандировал, Веймарская конституция действительно «отказала», открыв дорогу гитлеровской диктатуре. Правда, одной из причин ее «отказа» были дефекты самой Веймарской конституции, воспринявшей под влиянием крупнейшего немецкого социолога Макса Вебера наряду с демократическим принципом устройства власти, также «харизматический» принцип. Именно здесь пряталась «социологическая» ловушка, поспособствовавшая «легитимации» нацистского режима.

[8] Она в частности была намечена в выступлении президента Медведева.

[9] Последовательность актов выглядела следующим образом. 25 февраля (ст. ст.) 1917 года указом императора была приостановлена деятельность IV Государственной думы. 27 февраля был создан Временный комитет Государственной думы, который взял на себя функции и полномочия верховной власти.

2 марта (ст. ст.) 1917 года император Николай II отрёкся от престола с передачей права наследования великому князю Михаилу Александровичу, который, в свою очередь, обнародовал 3 марта акт о намерении принять верховную власть только после того, как на Учредительном собрании будет выражена народная воля относительно окончательной формы правления в стране.

[10] 2 марта 1917 года Временный комитет Государственной Думы образовал новое правительство, которое объявило о проведении всеобщих, равных, прямых и тайных выборов в Учредительное собрание

[11] Отметим, что именно на основе Конституции реально образуются все системы власти: Президент, Правительство, Государственная Дума, Совет Федерации, Конституционный Суд, прочие суды. Работают ли они так, как надо — это другой и вполне законный вопрос. Однако, ответ на него нельзя получить иначе как применяя критерии самой Конституции, критерии конституционности. Если некие граждане, в том числе должностные лица любого ранга, действуют в противоречии с этими критериями, то это становится видным именно благодаря Конституции. И кто Конституцией пренебрегает, действует противоправно, действует за свой риск и страх, и рано или поздно за это ответит. Ответит именно на основе Конституции — закона прямого действия (прим. автора).

[12] Рискну привести экзотический пример. Взятка! Нет сегодня более актуальной темы. И принято считать, что это всегда корыстное преступление. Взятки существуют во всем мире. Но именно в России они массовое бедствие. Откуда такая массовость? Опыт наблюдений заставиляет чуть-чуть иначе взглянуть на проблему. Оказывается, что «взятка» далеко не всегда мотвирована корыстью. В знаментитых взятках «борзыми щенками» гораздо больше традиции, патриархального уважения к положению и заслугам чиновника, потребностью внести некий личный элемент в сухие деловые отношения. Нередко и самим чиновникам важно не столько получить «борзых щенков», сколько ощутить знак уважения. Отсюда вопрос: занимется ли кто-нибудь изучением психологии и социологии «взятки», истинной природы и истинного характера коррупции? Мне такие работы не известны. Между тем, именно здаесь могут быть найдены действенные правовые и , я бы сказал, культутрные методы преодоления масштабов коррупции. Здесь, а не в бесконечных и бесполезных контролях и драконовских санкциях.

[13] «Партодемократия» (нем.) – термин Карла Шмитта

[14] Дарендорф Р. От социального государства к цивилизованному сообществу//Полис. 1993. №5.0.31—35. R. Darendorf. Gesellschaft und Demokratie in Deutshland. München, 1965;

[15] „Полиархию можно рассматривать…как вид режима, приспособленного для управления нациями-государствами, в которых власть и авторитет над общественными делами распределены среди плюралистического множества организаций и ассоциаций, которые достаточно автономны не только в отношении друг к другу, но и во многих случаях в отношении к управленческой деятельности государства“. Даль Р. Полиархия, плюрализм и пространство // Вопросы философии. 1994. № 3. С. 37— 48.

[16] G.Sartori. Democrazia e Definizioni. Bologna: Il Mulino, 1957. G. Sartori. The Theory of Democracy Revisited. Chatham, N.J: Chatham House, 1987.Comparative Constitutional Engineering. Basingstoke: Macmillan, 1994. Даль Р. Полиархия, плюрализм и пространство // Вопросы философии. 1994. № 3. С. 37— 48.

[17] Именно в личности «вождя» самым полным и точным образом воплощена воля народа, - утверждал Шмитт. Объективная воля народа, - писал Шмитт, - хотя и является высшей волей, но не поддается учету в обычных обстоятельствах. Лишь в «решающий час» народ обнаруживает свою волю, которая означает волю к существованию. То есть волю сказать «да» или «нет», быть или не быть ему как обособленному народу. Но и это решение народ принимает не путем демократической самоорганизации, а путем подчинения воле политического гения – вождя. И поскольку воля вождя тождественна воле народа, беспрекословное исполнение воли вождя есть исполнение воли народа. Весь нравственный протест народа, связанный с позорным поражением Германии, - утверждал Шмитт, - соединился в личности Адольфа Гитлера, и отсюда этому человеку принадлежит право основать и поддерживать новое государство и новый порядок. Здесь коренится тождество воли вождя с волей народа. «Без его тотального руководства не могла бы существовать ни одного часа сама народная субстанция». С. Schmitt. Staat, Bewegung; Volk. Hamburg. 1938. См. также: Л.Б. Волков. Политическая доктрина и практика современного фашизма. Дисс. на соискание ученой степени кандидата юридических наук.. М. 1966. С.с. 280-293)

[18] Известный немецкий исследователь нацизма Эрнст Нольте, будучи сам склонным к крайне правым взглядам, в своем классическом произведении «Фашизм как эпоха» (Der Faschismus in seiner Epoche) утверждает, что государство при Гитлере превратилось в «тотем».

[19] Дж. Сартори: «демократия должна представлять собой (а) селективную полиархию и (б) полиархию по основанию достоинств“).

[20] Как видно из приведенного наброска схемы, из парламента как бы исчезает традиционное представительство регионов – субъектов федерации. Действительно, если иметь в виду некое особоепредставительство, то нужда в нем вызывает сомнения. Депутаты первой («общей») палаты представляют в совокупности ВСЕ регионы, и вполне в состоянии привлечь внимание любых органов власти к каким-то особым ситуациям и потребностям отдельных регионов.Реальная же практика обособленного регионального представительства довольно наглядно демонстрирует, что частные интересы отдельных регионов в таком представительстве выражения, как правило, не находят. Общие же проблемы региональной политики сводятся либо к сугубо «губернаторским» проблемам, которые должны и могут решаться в рамках диалога губернаторов с центральной властью и в рамках общего законодательства. Либо же, как это имеет место, например, в Германии и в США, «вторая» региональная палата используется в сугубо партийных интересах, как противовес партийному раскладу в «первой», «нижней» палате.

[21] G. Sartori : Parties and Party Systems. Cambridge: Cambridge University Press, 1976.

09.01.2012

Дополнительные материалы: